Надежда

Преподавать русский язык в 2026 году не труднее и не легче, чем до войны, но преподавать его как раньше точно невозможно. В отличие от, скажем, итальянского или шведского, этот язык сегодня мало кого оставляет равнодушным. Кто-то продолжает изучать его по привычке, кто-то из любви к русской литературе, кто-то для саморазвития. Кто-то бросает из-за презрения к современной российской власти (а иногда и ко всему населению) или из-за невозможности поехать в Россию. Кто-то, наоборот, начинает учить русский из-за политического интереса, для поездок в Узбекистан и Армению, для помощи украинским беженцам.

Для многих мой сайт – витрина русского языка и русской культуры, и слушатели часто делятся со мной своими чувствами и сомнениями: кто-то разочарованием, кто-то надеждами и проектами («Когда война закончится…»). В начале войны я получила несколько яростных сообщений, упрекавших меня, лично меня, в начале войны и в пассивности россиян. Слов поддержки было намного больше, за что я очень благодарна моим слушателям и друзьям. Со временем я научилась создавать дистанцию между собой и эмоциями слушателей, но, конечно, они всё равно влияют на меня. Всё это создаёт эмоциональный фон вокруг моей работы и русского языка.

Teaching Russian in 2026 is neither harder nor easier than it was before the war, but one thing is certain: it’s impossible to teach it the way I used to. Unlike, say, Italian or Swedish, Russian is a language that leaves few people indifferent these days. Some continue learning it out of habit, others out of love for Russian literature, others for personal development. Some give up because of their contempt for the current Russian government (and sometimes for the entire population), or simply because travelling to Russia is no longer an option for them. Others, on the contrary, start learning Russian out of an interest in politics, to travel to Uzbekistan or Armenia, or to help Ukrainian refugees.

For many people, my website is a window into the Russian language and culture, and my listeners often share their feelings and doubts with me: some express their disappointment, others their hopes and plans (“When the war is over…”). At the beginning of the war, I received several furious messages blaming me, personally, for the outbreak of the war and for the passivity of Russians. But I received far more words of support, for which I am deeply grateful to my listeners and friends. Over time, I’ve learned to put some emotional distance between myself and my listeners’ feelings, but of course, they still affect me. All of this creates an emotional backdrop to my work and to the Russian language itself.

Преподавание русского языка сейчас – это вызов. Раньше поехать в Карелию или в Татарстан, прогуливаться там с камерой и громко рассказывать о жизни в России, было очень просто. В 2018 году, когда в России проходил Чемпионат Мира по футболу, я была влюблена в эту страну, как будто только что познакомилась с ней. Я часами могла рассказывать про поезда и озёра, про молодых предпринимателей, про воспоминания моей бабушки, про квас, пончики и катание на коньках.

Сейчас всё это тоже возможно, но лично мне это делать некомфортно. Показывать Соловецкий монастырь или мечеть Кул-Шариф, хвалить их красоту? Для чего? Несмотря на то, что визу в Россию получить стало легче, и риски быть арестованным или убитым дроном сильно преувеличены, я не могу взять на себя ответственность рекламировать туризм в сегодняшней России. Я всегда была честной со слушателями и предлагала им только то, что нравилось мне. А то, что происходит сегодня в России, мне не нравится. Соловки у меня снова ассоциируются с ГУЛАГом, а не с туризмом.

Teaching Russian today is a challenge. In the past, it was easy to travel to Karelia or Tatarstan, walk around with a camera and enthusiastically talk about life in Russia. In 2018, when Russia hosted the FIFA World Cup, I was in love with the country, as if I had only just discovered it. I could spend hours talking about trains and lakes, young entrepreneurs, my grandmother’s memories, kvass, ponchiki doughnuts and ice skating.

All of this is still possible today, but personally, I no longer feel comfortable doing it. Showing people the Solovetsky Monastery or the Kul Sharif Mosque and praising their beauty? What for? Even though getting a Russian visa has become easier, and the risks of being arrested or killed by a drone are greatly exaggerated, I cannot take responsibility for promoting tourism in today’s Russia. I’ve always been honest with my listeners and recommended only things I genuinely liked. And I don’t like what’s happening in Russia today. For me, the Solovetsky Islands are once again associated with the Gulag rather than tourism.

Мне грустно это признать, но потихоньку я сама потеряла интерес к некоторым сторонам России. Контраст между тем, что там происходит, и моей мирной жизнью на атлантическом побережье настолько велик, что, когда я приезжаю в Москву раз в два года, мне не хочется делать интервью с диссидентами, да и для них это опасно. Хочется не думать об ужасах и идти вперёд. Когда я смотрю на темы своих свежих подкастов, я вижу, что больше говорю о мировой истории и открытиях, чем о стране, в которой я родилась. Я защищаю россиян в разговорах о политике, а сама, похоже, подсознательно разочаровалась в них, хотя очень старалась этого не делать.

С другой страны, военные события и новый сложный статус русского языка сплотили нас со слушателями и членами Клуба Дача, многие из них со мной уже более пятнадцати лет! Мы вместе в шоке не могли поверить тому, что произошло. Вместе обсуждали новости. Вместе слушали песни Монеточки и NoizeMC, обсуждали интервью Дудя и Шихман. Именно после начала войны мы начали встречаться в разных городах Европы на стажировках по русскому языку. Я поняла, что многие изучают русский не из любви к России, а, скажем, для общения с внуками из Казахстана или чтобы признаться в любви украинской девушке на её родном языке. Я считала себя открытым человеком мира, а на самом деле не смотрела дальше Москвы.

It makes me sad to admit it, but I’ve gradually lost interest in many aspects of Russia myself. The contrast between what’s happening there and my peaceful life on the Atlantic coast is so great that when I visit Moscow every couple of years, I don’t feel like interviewing dissidents — and doing so could put them at risk, too. I just want to stop thinking about the horrors and move forward. When I look at the topics of my recent podcasts, I realize that I talk more about world history and discoveries than about the country where I was born. I defend Russians in political discussions, yet deep down, I seem to have become disillusioned with them myself, despite trying so hard not to.

On the other hand, the war and the new, complicated status of the Russian language have brought me closer to my listeners and the members of the Dacha Club, many of whom have been with me for over fifteen years! We were all in shock, struggling to believe what had happened. We discussed the news together. We listened to songs by Monetochka and Noize MC, and talked about interviews by Yuri Dud and Irina Shikhman. It was after the war began that we started meeting in different European cities for our Russian-language courses. I came to realize that many people learn Russian not because they love Russia, but, for example, to communicate with their grandchildren from Kazakhstan or to declare love to a Ukrainian woman in her mother tongue. I had always thought of myself as an open-minded citizen of the world, but in reality, I hadn’t been looking much further than Moscow.

Я люблю вызовы. Они возбуждают, тонизируют, мотивируют меня продолжать. Вызов сейчас – это продержаться. Для учителя – продержаться и сохранить любовь к языку через литературу, кино, примеры сильных личностей, активность россиян за рубежом.  Постараться передать эту красоту, чтобы продержались и ученики. Ученикам же нужно набраться терпения и сохранять надежду на то, что в будущем границы снова откроются, война закончится, и Россия снова повернётся к современным ценностям. Снова будет международное общение, бизнес-возможности, взаимный интерес, радость сближения. Я верю, что всё это будет. Давайте верить в это вместе.

But I love challenges. They excite me, energize me and motivate me to keep going. The challenge now is to hold on. For teachers, it means holding on and keeping our love for the language alive through literature, cinema, inspiring people and the work of Russians living abroad. It means trying to share that beauty with our students so that they, too, can keep going. Students, meanwhile, need to be patient and hold on to the hope that one day borders will reopen, the war will end, and Russia will once again embrace modern values. International exchanges, business opportunities, mutual curiosity and the joy of reconnecting will return. I believe all of this will happen. Let’s believe in it together.